Кузьминкин Владимир

Переправа

Переправа, переправа,

Берег левый, берег правый…

А. Т. Твардовский

Шёл второй год войны. У предгорья Саянского хребта установилась тёплая солнечная осень, что было редкостью для южного района Красноярского края.

В одно из воскресений октября собралась на берегу реки молодёжь местного посёлка. Парни догуливали последние дни: вот- вот они должны получить повестки от райвоенкомата для отправки на призывные пункты, а потом и на фронт. Играла гармошка, тренькала балалайка, кружились в танце пары. Девушки в пляске выбивали дробь так, что пыль летела из-под сапог. Пели задорные частушки. Мы, мальчишки, таборились вокруг площадки, с завистью смотрели на танцующих и мечтали: побыстрей бы повзрослеть.

На том берегу отчалил паром. На нём кроме деда-паромщика находился один пассажир. Это была местный почтальон, которую за маленький рост и обаяние все звали уменьшительно-ласкательным именем – Шурочка. Она ежедневно ходила за почтой за семь километров в соседнее село, в котором находилось почтовое отделение.

Женщины, чьи мужья или сыновья находились на фронте, были рады встрече с ней (возможно, она достанет из почтовой сумки весточку от мужа или сына) и в то же время боялись этой встречи (а вдруг вручит извещение-похоронку). И лишь только когда она пройдёт мимо, женщина обернётся и спросит вдогонку: «Шурочка, нам нет письма?» – на что у неё всегда был неизменный ответ: «Ежели бы было – отдала бы».

Сейчас она поднялась на берег, подошла к девушкам, отыскала Аню Сабуркину и, улыбаясь, вручила ей письмо. Та села на бревно, радостно развернула письмо и впилась в него глазами. И вдруг положила его на колени, закрыла лицо руками и залилась горькими слезами. Это было письмо-завещание от старшего брата Ани, который в первые же дни войны ушёл на фронт. Он писал, чтобы домой его больше не ждали, завещал жене Дарье, чтобы воспитала детей достойными людьми, успокоила стариков-родителей Ивана, а его военный трибунал приговорил к расстрелу за… (дальше было зачёркнуто военной цензурой).

Осталась вдовой его молодая жена с двумя малолетними детьми да стариками, родителями Ивана.

Много выпало тяжких испытаний на её долю, и всё это надо было выдержать и не сломаться под ударами судьбы. Другие женщины, оставшиеся вдовами, могли получить пособие за погибших мужей, могли иногда сослаться, что их мужья и сыновья отдали жизнь за Родину. А её мужа расстреляли свои.

Прошло несколько лет после Победы. Однажды летом по улице проходил мужчина. Он сильно прихрамывал и опирался на костыль. На правой стороне его пиджака виднелись орденские планки, на левой – нашивки за ранения.

Он спросил у прохожего, где живут Сабуркины, и направился к их дому. Войдя в дом, он представился хозяйке и сказал, что на фронте он воевал вместе с её мужем. Вечером вся семья сидела за столом, слушая его горестный рассказ.

«Я, – начал он, – ушёл добровольцем на войну весной 1942 года, прибавив себе пару лет. Жил в Енисейском районе (где и сейчас проживаю). Был рослым и крепким пар-нем. Охота в тайге и рыбалка на Енисее дали мне, как говорится, крепкое сибирское здоровье.

На фронте я попал в отделение вашего мужа, сержанта Ивана Сабуркина, и выучился на пулемётчика.

В первых числах августа 42-го наш командир части отобрал группу около 40 человек, под командованием взводного лейтенанта, построил нас и сказал, что на Сталинградском направлении идут тяжёлые бои и немцы вот- вот могут взять Сталинград. Наше отделение должно нанести контрудар, чтобы немцы ни одного подразделения не могли снять со своих позиций и отправить туда помощь.

Далее сказал, что наша группа первой должна форсировать реку и захватить плацдарм на том берегу, чтобы обеспечить переправу основной нашей части.

Река была неширокой, но местами глубокой. Каждый боец имел под рукой какие-нибудь спасательные средства для страховки. Я правой рукой держал на плече пулемёт, а левой толкал перед собой небольшое сухое бревно. До берега было уже недалеко, когда я с головой ухнул в какую-то промоину. Пулемёт булькнул в воду, а сам я едва вы-брался, зацепившись за корягу на дне.

Подошёл к группе и доложил взводному, что утопил пулемёт.

– Как! – вне себя закричал взводный. – Как утопил? Что ты будешь делать без пулемёта?! Попрут утром фрицы – нам без него здесь не удержаться.

Далее он подозвал Сабуркина и сказал ему, чтобы он отправился со мной к реке и я нырял в неё до тех пор, пока не найду пулемёт.

– А если он не найдёт пулемёт, расстреляй его там же.

Насчёт расстрела он, видимо, сказал для острастки, но на меня его слова сильно подействовали, так как несколько дней назад в воинских частях появился Приказ Главнокомандующего под названием «Ни шагу назад». Он предписывал немедленно предавать суду лиц, отступивших без приказа, а трусов и паникёров расстреливать на месте.

Несколько раз я нырял в том месте, где утонул пулемёт, но всё напрасно. Обессилел и вышел на берег отдохнуть. Иван сказал, что он сам попытается поискать.

Смотрю, а он сам выходит из воды пустой, а в голове у меня гнездится только одна мысль: «Расстрел на месте».

И тут меня словно какая-то пружина подбросила вверх, и я бросился бежать вниз по реке вдоль берега. Слышу – Иван кричит: «Большаков, стой! Куда ты?» – Но этот окрик ещё больше меня подстегнул, в голове только одна мысль: не попасть бы в лапы к фрицам.

Услышав незнакомую речь, бросился в воду, и некоторое время брёл по реке. От усталости кружилась голова, хотелось лечь и уснуть, ни о чём не думая.

Начался густой лесной массив. Я бросился под куст и провалился в небытие. Проснулся, когда солнце уже припекало. Я снова побрёл по лесу. Бежать уже не было сил. За спиной – видимо, на переправе – гремела канонада. Там, кажется, начался бой, а я всё брёл по лесу, как сомнамбула, спотыкаясь на каждом шагу.

Следующую ночь тоже провёл под кустом, подстелив под бока несколько веток. Проснулся, когда почувствовал, что кто-то тычет меня палкой в бок. Открыл глаза: стоят двое мужчин. Один толкает меня стволом винтовки в бок, другой, у которого на плече висел немецкий автомат «Шмайсер», властно сказал: «Встать! Руки вверх!». Обыскали, но ничего не нашли, кроме красноармейской книжки, размокшей от воды. Повели с собой.

Долго шли по лесу, пока не пришли в расположение партизанского отряда. Командиру отряда всё рассказал начистоту. Тот сказал мне, что когда они соединятся с частями фронта, я должен предстать перед военным трибуналом, и меня будут судить как дезертира, а пока я буду находиться в отряде.

Сначала все ко мне относились с большим недоверием, но после того, как я принял участие в нескольких боевых операциях и открыл счёт уничтоженных врагов, от-ношение ко мне стало меняться. Стали больше доверять. Был ранен. Рана была сквозная, в мякоть левой ноги, и зажила быстро.

Весной 43-го года после Сталинградской битвы началось наступление наших войск почти на всех фронтах, и мы соединились с регулярными войсками нашего фронта. И случилось, что мы соединились с той частью, в которой я воевал с Иваном.

Встретил бывшего взводного, который командовал нашей группой при той переправе. Но он был уже не лейтенантом, а рядовым бойцом. Он и рассказал, что та группа почти вся погибла, спаслось всего четыре человека: он, Иван и ещё два бойца. Его с Иваном судил военный трибунал. Он был разжалован в рядовые, а с Иваном получилось хуже. Его обвинили в гибели группы. Как, мол, он позволил дезертировать предателю, который якобы специально утопил пулемёт, чтобы было легче перебежать к немцам, а там и выдал всю группу?!

На вопрос трибунала, почему не расстрелял предателя, как приказал взводный, Иван отвечал, как показалось судьям, дерзко: «Я не попал, а вас там не было». – Видимо, такой ответ и решил судьбу Ивана. Ему разрешили написать прощальное письмо домой.

Меня тоже судил трибунал, но, видимо, мне помогло моё несовершеннолетие и защита командира партизанского отряда. Я был отправлен в штрафбат. Воевал, освобождал Белоруссию, а под Калинковичем был тяжело ранен: мне оторвало ступню правой ноги. Я кровью искупил вину перед Родиной.

Уже дома встретил день Победы. Но все эти годы меня не покидало чувство вины за гибель Ивана. Знал, что он был призван на фронт Ермаковским райвоенкоматом, вот через него то и разыскал вас. Судите меня, казнте, этот крест предстоит мне нести до конца».

Гость закончил горькое повествование военных лет. В комнате наступила тягостная тишина. Хозяйка, которая во время рассказа часто вытирала глаза платочком, встала, подошла к рассказчику, приобняла его за плечи и тихо сказала: «Не вините и не казните себя. Ведь война же была. А за память об Иване большое вам спасибо».

Этим как бы была подведена черта горькому событию, которое произошло во время войны.

На следующий день гость уехал. Хозяйка и её дети проводили его до парома, пожелали счастливого пути.

Давно не стало Ивана, но род его продолжается. В Кызыле проживал его сын Дмитрий. В Абакане живёт с семьёй дочь Тамара. Иногда с ней перезваниваемся. Вспоминаем наш посёлок, военное босоногое детство, те места, где осталась большая часть души. Вспоминаем наших земляков, которые добывали Победу, и тех, которые не вернулись с полей сражений. Честь им и слава, а также вечная память.